andrejsala.lv
Начало
Vēlos saņemt jaunumus
 
 
РАЗВИТИЕ АРЕНДА ПОМЕЩЕНИЙ КУЛЬТУРА и ЖИТЕЛЯМ О нас Карта
Oбзор мероприятийМузеиОбъектыBидeo
LV/EN/RU
Oбзор мероприятий
Русская орбита: беседа с представителями объединения «Орбита»
Представители объединения «Орбита» Артур Пунте (слева) и Сергей Тимофеев считают, что мы часто говорим о русскоязычной среде, однако она очень неоднородна. Фото: Райтис Пуриньш, Diena

Этим летом вышла в свет объемная, великолепно оформленная антология «Современная русская поэзия Латвии» на русском, латышском и английском языках, составленная Артуром Пунте и Александром Заполем и изданная объединением поэтов «Орбита», которое неустанно экспонирует русскую культуру Латвии. Наш разговор – с двумя поэтами и авторами антологии: Артуром Пунте и Сергеем Тимофеевым, написавшим предисловие к этому изданию.

 

Интервью публикуется в сотрудничестве с газетой Diena.

 

 

 

Чем отличается русская поэзия Латвии от той русской поэзии, которая создается России?

С. Тимофеев: Феномен локальной русской поэзии возник во второй половине 80-х годов минувшего века, когда начался процесс демократизации, борьбы за независимость. Эта поэзия не была связана с советской литературной системой, с московской централизацией. Она возникла в довольно красивых условиях. Литераторы предшествующего нам («Орбите») поколения сформировались и выросли как писатели и поэты в советское время, но по-настоящему стали писать во второй половине 80-х годов, самые ранние из них – в первой половине 80-х годов. Моя первая публикация тоже состоялась в конце 80-х годов в журнале «Родник», так что я принадлежу к более позднему поколению. Этой поэзии было присуще какое-то чувство свободы, своего рода «европейскость», ориентация на культурные ценности Европы. И не столько следование русской литературной традиции, а скорее - некому местному ощущению и на модернистским и постмодернистским тенденциям.

 

Разве похожий процесс не наблюдался также в России во второй половине 80-х годов?

А. Пунте: Странно, но – нет. Конечно, эта русская поэзия Латвии была родственной российской подпольной поэзии. В Латвии раньше, чем в России, такую поэзию стали печатать в нормальной прессе. Если заглянуть в недавнюю историю русской литературы, то видно, что подпольная литература, которая до этого не была известна читателю, вдруг вырвалась наружу. Это полностью изменило картину; в Латвии это произошло раньше. К тому же в России не могло произойти то, что произошло здесь — на русскую литературу повлияла латышская литература. Люди сидели в одном Союзе писателей, знали местных художников, и им не настолько важна была российская среда.

 

Что было до того? Ведь латвийские русские и раньше писали стихи?

С. Т.: В 60-е, 70-е годы? Нельзя говорить о наследственности, о серьезной культурной среде. Мало чего осталось, нет ни книг, ни других свидетельств.

А. П.: Например, Андрей Левкин, редактор латвийского русского журнала «Родник», писал, что его поколение с удовольствием примкнуло бы к какой-то традиции, если бы таковая здесь существовала.

Однако был же, например, Роальд Добровенский.

А. П.: Да, но он ведь прозаик. Может быть, разница в том, что – это наша гипотеза – в 70-е годы в принципе было всё равно, где ты находишься – в Риге или в Петербурге. Лишь в середине 80-х годов настал решающий момент – эта поэзия могла появиться только здесь.

 

Можно ли говорить о наследственности в отношении латвийской довоенной русской литературой?

С. Т.: Нет. Но здесь был один из центров русской культуры, во всяком случае, в отношении прессы. Например, журнал «Для Вас», газета «Сегодня».

А. П.: Это в значительной степени было определено транзитом русских беженцев на Запад.

С. Т.: «Для Вас» вообще был интересный журнал. У моих родителей сохранилась одна годовая подшивка, кажется, за 1937 год. Странно, что на русском языке в то время мог существовать такой журнал, который писал про парижскую моду, о миллионерах, стиле их жизни и также публиковать какие-то заграничные новости с фотографиями Гитлера и Сталина... По сравнению с тем, что в то время творилось в Советском Союзе, это представляется чем-то совершенно нереальным.

 

Почему в вашей антологии выделена Рига и «ферганская школа»?

С. Т.: Только о Риге и Фергане появились группы и поколения поэтов, чья стилистика отличалась от российской поэзии. В Фергане это была группа, в которой были и русские, и узбекские поэты. Узбекские поэты писали на русском языке, однако никак не ощущали себя частью русской поэзии. Они использовали русский язык как мировой язык, искали свои поэтические корни в итальянской, французской, греческой поэзии, использовали свободный стих или верлибр.

А. П.: Когда я в конце девяностых годов учился в Москве, в Литературном институте, я, привыкший к тому, что происходит в Риге, был в шокирован тем, что на протяжении нескольких семинаров можно обсуждать вопрос о том, имеет ли свободный стих право на существование... Когда я попытался возразить, сказав, что выдающиеся поэты уже давно так пишут, меня оборвали – не тебе об этом говорить. На кафедре литературы Латвийского Университета это никогда не стало бы темой целого семинара. Даже в российском подполье, где интересовались альтернативной литературой, главным героем был Иосиф Бродский, который использовал классическую, модернистскую стилистику, конечно, очень расширяя ее и вдохновляясь западной литературой. Однако он представлял традиции классического модернизма. У него наберется, может быть, стихотворений пять, написанных верлибром. Здесь в то же время, в восьмидесятые годы, писал Олег Золотов, строки его стихотворений были такими длинными, что для того, чтобы издать его книгу, нужно было специально расширить макет в длину, и непонятно было, каким размером они написаны. Для него такие авторы как Улдис Берзиньш и Янис Рокпелнис были реальностью, в то же время ни одному московскому или питерскому поэту эти имена ни о чем не говорили.

 

Антология «Современная русская поэзия Латвии» на полках книжных магазинов. Фото: Владимир Светлов, «Орбита»

Вы пишете, что поколение 80-х годов рижских русских поэтов в 90-е годы разочаровались в Риге.

С. М.: Не то, чтобы разочарование, но до этого была надежда, что Рига за очень короткий срок станет чем-то похожим на Прагу... Культурным центром восточно-европейского региона.

А. П.: Да, это была иллюзия возможностей мультикультуры. Ясно, что в местной ситуации более актуальным был проект национального государства. Может быть, эта иллюзия могла существовать лишь в среде местных русских авторов, потому что им казалось – прекрасно: вот латыши, вот русские. И они так и не поняли, когда всё это кончилось.

 

 

С. Т.: Тогда еще не было границ, было очень легко всё организовать. Проходили литературные мероприятия и фестивали авангардистского искусства, в которых принимали участие многие поэты и художники из России, из бывшего Советского Союза.

А. П.: Например, журнал «Родник», который выходил в Риге, за пределами Латвии можно было продать в десятках тысяч экземпляров. Им, наверное, казалось, что дела пойдут всё лучше и лучше – теперь можно будет продавать и на Запад... Когда понимаешь, что реально издавать здесь журнал тиражом выше тысячи экземпляров не имеет смысла, всё меняется.

С. Т.: Большинство абонентов журнала жили вне Латвии. Всё сильно подорожало, и они больше не могли это потянуть. Деньги, которые редакция получила с подписчиков за абонирование на год, через полгода уже ничего не стоили. Многие из авторов «Родника» не были готовы к тому, что надо как-то зарабатывать, потому что при советской  системе существовала мистическая возможность выжить и быть художником. Даже самые талантливые литераторы не могли приспособиться, заработать чем-то на жизнь. Например, Алексей Ивлев рисовал и пытался продавать наивные открытки, на которых над Ригой летали коты. В некоторой степени разочаровалась вся местная русская интеллигенция. Эти люди ведь тоже выступали за демократию и независимость, а в скором времени оказалось, что, что они даже не являются гражданами этой страны.

А. П.: Иллюстрацией этому может послужить биография Владимира Линдермана – он был в Народном фронте, а потом стал нацбольшевиком.

 

А вы вписались в новую систему…

А. П.: Мы пришли позже.

С. Т.: С Линдерманом, мне кажется, иначе – он по своей сути революционер.

А. П.: Да, он должен быть в оппозиции. Пока порнография была запрещена, и секса не было, он издавал порнографию Таков сценарий его жизни.

С. Т.: Однажды я присутствовал при его разговоре с голландским журналистом. Он был нацбольшевиком, и я спросил его: «Ладно, а что будет, если вы победите»? Он ничего толкового не смог ответить.

А. П.: Да, это парадокс – нацбольшевики. Сегодня лидер нацбольшевиков России Эдуард Лимонов является одним из редких защитников демократии. Хотя, по сути, идеология национальных большевиков представляет собой нечто другое, сейчас он выступает за демократические ценности, честные выборы и т.д. Они художники – и Лимонов и Линдерман.

 

Артур Пунте в помещениях «Орбиты» около библиотеки, подаренной писателем Роальдом Добровенским.

Способна ли русская литература сейчас в Латвии нормально существовать, или это слишком национальное общество?

А. П.: Наверное, но это, может быть, даже хорошо, потому что занятие литературой не является каким-то государственно-важным занятием, есть возможность существовать в нише... Главное, чтобы не преследовали.

С. Т.: Тут другой вопрос – нужно ли всё это местному русскому обществу? Оно привыкло жить без русской культуры. Если даже у него есть связь с нею, то она для них существует только где-то в Москве, Петербурге, там, откуда приходят книги, фильмы... Кажется, широкое общество не испытывает большого интереса к русской культуре. К сожалению, это связано также с политикой масс-медиа. Латышские масс-медиа более активно отражают то, что мы делаем, чем русские.

 

Но литература не должна игнорировать общественные процессы, однако, пока не приходилось слышать, чтобы в Латвии был литератор, который использовал бы здешнюю мульти-этническую ситуацию и писал бы о том, как это – быть здесь русским, и как – латышом. Например, индусы в Великобритании пишут об этом, и их слышат, потому что это интересно.

С. Т.: Я не знаю, будут ли это реализовано, но я написал тексты для русско-латышского альбома Интара Бусулиса и теперь мы думаем, что на этой основе можно было бы сделать спектакль. Если это удастся, то, наверное, это будет первой работой такого рода. Таких русских, как я, довольно много, но нет центра, вокруг которого всё это могло бы организоваться, нет институции, масс-медиа. Мы часто говорим о русскоязычной среде, но она ведь очень неоднородна.

А. П.: Разница в том, что, как говорится, даже некультурному латышу ясно, что латышская культура находится здесь. В то же время многие русские удивились бы, узнав, что существуют местные русские поэты.

С. Т.: При этом нам не хочется жаловаться на жизнь или ситуацию. Нам даже не на что особенно жаловаться. Если хочешь реализовать тот или иной проект, издать книгу, это всё возможно.

А. П.: Характерно, что время от времени слышишь – кто-то побывал за границей и там слышал про «Орбиту».

В наши дни культура утеряла свой статус миссии. Видимо, поэты чувствуют, что больше не окружены романтическим ореолом. Наверное, быть прозаиком – более благодарное дело.

С. Т.: Мне кажется, что в середине 90-х годов произошел большой спад внимания к поэзии. Тогда появились другие вещи, о которых надо было думать. Однако в конце 90-х годов этот интерес снова поднялся до нормального уровня. Интересно, что и в Лондоне, и в Москве, и в Риге тиражи средней поэтической книги приблизительно одинаковы. Поэзия стала настоящим андеграундом. Если музыка и кино взяли на себя какую-то развлекательную роль, то поэзии по-прежнему важен статус. Поэты, скажем так, еще не продались... Может, потому что никто и не пытается их купить...

А. П.: Единственные попытки купить бывают за неделю до выборов, когда нам звонят и спрашивают, не желаем ли мы издать книгу стихов.

С. Т.: Что касается издания в Латвии местных русских поэтов, то здесь всё же намного труднее взять старт. Если ты совершенно новый автор и пишешь на латышском, то, конечно, тебе легче начать – намного больше внимания и ресурсов.

А.П.: Если ты латышский поэт, то сначала ты должен участвовать в творческом лагере для начинающих, потом вступить в Объединение молодых литераторов, потом – в Союз писателей. Если ты русский поэт, то ты должен придумать, что делать. Некоторые придумывают весьма оригинальные сценарии. Например, в Даугавпилсе очень активная волна хип-хопа на самом деле представляла собой мутацию поэзии, которая не нашла для себя официальные формы и превратилась в такое «народное» проявление.

Например, популярный писатель Александр Гаррос переехал из Риги в Москву.

А. П.: Когда он еще работал в отделе культуры газеты «Час», события латвийской культуры были вне его поля зрения. По странице культуры нельзя было судить, где выходит газета – где-то в Воронеже или в Риге.

 

Интересно, это сознательно или нет?

А. П. Мне кажется, что это сознательно. Легче ведь написать про Киркорова, чем найти что-то здесь. Это модель оптимизации бизнеса. Между прочим, в этом даже нет никакой идеологии, как это иногда пытается преподнести латышская пресса, называя русскую прессу тенденциозной. Та оптимизирует ресурсы так же, как все бизнес-структуры.

 

Раньше поэзию читали больше?

А. П.: Я бы не сказал. Олега Золотова, например, мало кто знает. Хорошо, если 30 его книг было куплено. А весь тираж книги Семена Ханина раскупили. С «Родником» было так — до того всё было запрещено и, когда начали более-менее свободно выражаться, то читали всё, абсолютно всё. Сейчас я многое из этого ни за что не стал бы читать, скажем, какой-нибудь бред Кастанеды. Сейчас более здоровая ситуация, чем в конце 80-х годов. Нельзя сказать – «тогда читали, сейчас не читают». Какие были тиражи сборников Иманта Зиедониса в 70-е годы? Наверное, 70 000 экземпляров. А сейчас? Разве можно сказать, что Зиедонис потерял аудиторию?

С. Т.: Если бы у меня был выбор быть поэтом в 70-е годы и выходить тиражами 70 000 экземпляров или сейчас – тысячным тиражом, то, если мы говорим о поэзии, а не о политике или социальном влиянии, я выбрал бы последний вариант, потому что он мне представляется более правильным и привлекательным.

 

Ощущается ли в сегодняшней поэзии «Орбиты» какая-то особая местная стилистика?

С. Т.: В последние восемь лет в молодой российской поэзии намного больше стало свободного стиха. Так что с одной стороны есть интерес к тому, что происходит здесь, но я не могу сказать, что стилистически это очень отличается от того, что пишут в России.

 

Почему в здешней литературе не используется тема мультикультурного общества? Почему в Великобритании или Германии об этом пишут?

А. П.: Здесь более естественно утверждение национального государства.

С. Т.: В середине 90-х годов создавались национальные структуры, укреплялось сознание самостоятельной латышской литературы. Сейчас, когда латышская часть общества в большей степени самоутвердилась, может быть, повысился и интерес к Другому и другим.

Самыми интересными в культуре обычно являются те повествования, которые имеют некую универсальную ценность.

С. Т.: Пока еще нет романа о том, как местный рижанин русского происхождения видит Ригу и воспринимает различные вещи.

А. П.: У Андрея Левкина есть не изданный пока роман, который написан на рижском материале. Он, правда, живет в Москве, но довольно часто приезжает сюда.

С. Т.: Он, пишет о Риге немного иначе, чем о социальной среде. Больше о каких-то метафизических проявлениях города, а прозы об обычном парнишке из «Москачки», одного из рижских предместий, просто не существует.

А. П.: Упомянутые вами универсальные ценности – это уже следующий шаг, потому что сейчас местная культурная среда находится перед этим вопросом, настал активный период экспорта культуры. Латвийские художники едут за границу выставлять свои работы, показывать зарубежным издателям свои книги. Изолированный локальный материал уже не так актуален.

С. Т.: Есть еще много нереализованных возможностей. Латышским читателям тоже было бы интересно посмотреть на свою среду глазами русских. Правда, я не могу сказать, что мы, «Орбита», пишем именно об этом...

 

Создание особой культуры латвийских русских, может быть, немного изменило бы в лучшую сторону отношения между русскими и латышами, укрепило бы более крепкую связь и лояльность к Латвии.

А. П.: С политической точки зрения, самое разумное, конечно, было бы «прикарманить» местных русских, запретить им смотреть Первый канал, который является пропагандистом тоталитарного государства (смеется), запретить ездить в Россию без виз...

 

Россия заговорила также о предоставлении гражданам русского происхождения возможности въезда в Россию без виз...

С. Т.: Это очень актуализировало вопрос о том, кем являются местные русские в этой стране. Если они остаются в стороне от того, что происходит в Латвии, Россия использует свое влияние.

А. П.: Здесь есть за что побороться.

 

Помещение, устроенное «Орбитой» в Электроцехе на Андрейсале, легко заметить всякий раз, когда начинает смеркаться и там проходит очередное мероприятие – выставка, вечер поэзии или что-то другое.

Проблема ведь не только в принадлежности русских, но и в том, как способствовать идентификации латышей с этой страной. Столько людей уехало...

А. П.: Не больше ли, чем 40–45 годы? Может быть, та «латышскость», которая официально предлагается, на самом деле сильно идеализирована и отличается от реальной жизни.

 

Если бы она была богаче и не выражалась бы лишь в том, что можно собрать тысячи людей в национальных костюмах, то возможно, молодой человек понял бы, кто такой современный латыш и легче идентифицировался с этой идеей. Это действительно необходимо как-то актуализировать.

С. Т.: Когда мы начинали действовать, у нас было ощущение, что мы находимся у самой грани. До того у нас было только советское поколение, и мы были теми, кто в свободной, независимой Латвии что-то начинал создавать почти с нуля. Мы думали, что следующее поколение местных русских будут европейцами, будут связывать себя с европейскими ценностями и смотреть на то, что происходит в Латвии и в мире. Но этого не случилось. Потому что большая часть общества была оставлена на самотек, в стороне от социальной активности. Поэтому ничего кардинально не меняется, а время не стоит на месте.

 

*****

 

Артур Пунте

Родился в 1977 году в Риге. Окончил московский Литературный институт имени М. Горького. Поэт, редактор альманаха «Орбита» и www.orbita.lv.

 

Сергей Тимофеев

Родился в 1970 году в Риге. Окончил Филологический факультет ЛУ. Поэт, ди-джей, журналист. Редактор альманахов и мультимедийных изданий «Орбита». Вместе с А. Пунте является одним из организаторов поэтического видео фестиваля Word in Motion.

 

 

Автор статьи: Виестарт Гайлитис


« Вернуться   |   Вверх   |   Печатать


© SIA „Jaunrīgas attīstības uzņēmums” 2006-2017